Глиссада

Десантный бот крупнее, с неприлично раздутым брюхом. Его швыряет на глиссаде, двигатели ориентации выстреливают во все стороны короткими корректирующими импульсами, но болтанка всё равно сумасшедшая. Небо горит. Небо рассекают траектории лазеров, трассеры ПРС, небо взбаламучено инверсионными следами от идущих на форсаже истребителей прикрытия. Челнок болтается во взбесившейся атмосфере, падает вниз, вцепившись всеми сенсорами в точку, выбранную для сброса десанта.

Скорее контролируемое падение, чем посадка.

Перегретый воздух от приборов просачивается в отсек. В ноздри бьёт сладковатый, выворачивающий наизнанку запах: озон, горелая изоляция, нагретый текстолит. Ты сглатываешь слюну, не разжимая зубы, чтобы случайно не прикусить собственный язык.

А внизу под тобой в десантном трюме болтаются на подвесах взбудораженные киберы в ожидании атаки. Импланты искрят, шумят, разлетаются калейдоскопом графов, переключаясь от одного механического солдата к другому. Разума у них не больше, чем у собаки, ещё меньше – киберы даже не осознают себя. Понятие смерти, инстинкт самосохранения, чувство страха – для них пустой звук. Всё это вымарано триллионами итераций искусственной эволюции, ведомой рукой не Господа, но эффективного менеджера.

Тем временем лихорадочное возбуждение запущенной на полную мощность нейросети льётся тебе в черепную коробку вместе с телеметрией, статистикой, баллистикой и чёрт-те чем ещё и расцветает там причудливыми чужеродными эмоциями.

Их эмоциями? Твоими эмоциями?

Терпи. Не обращай внимания.

И не вздумай хоть словом упоминать об этом в отчётах.

Конечно, чёрт возьми, это были всего–навсего машины. И поэтому их бросали в самую гущу боя, туда, где броня из металлокерамики светилась от перегрева, вспухая в местах попаданий уродливыми волдырями. Воздух, наполненный озоном, гудел от напряженности, когда силовые поля двух механических армий входили во взаимодействие, а системы РЭБ, запущенные на полную катушку, порождали жестокую интерференцию.

«Это всего лишь механизмы» – и их сгребали, искорёженных, с поля боя, вытаскивали из кучи неподвижного железа безрукие и безногие части, комбинируя одного целого штурмовика из трёх – и снова отдавали под опеку кибертехников. Вернувшиеся с того света отличались от «новичков», присланных с завода, – их интерфейсы сбоили, а реакции порой были странными, будто бы нейроузлы старались «переиграть» или «перепройти» тот фатальный уровень, за которым последовало отключение. Крис, как и остальные техи, не занимался с ними дольше обычного. Неоптимальные реакции заносились в регистр, на центрах раздражения ставились приоритетные блокирующие маркеры. Крис грубо «обстукивал молотком» нервную систему ветеранов, убирая дрейф в логических узлах, ставил метку «годен» − и подключался к следующему киберу.

«Это просто машины». Железо и пластик не чувствовали боль, а нейросеть, несмотря на кажущуюся самостоятельность, была серьезно ограничена в развитии. Киберы были разработаны для недолгого использования и, несмотря на дороговизну и сложный подход к обучению, считались расходным материалом.

«Это просто железо, парень» – говорил тебе рано поседевший тех в учебке. «Это машины» – долбили военные представители на международных комиссиях.

«Это просто машины, солдат».

Пока в первом же настоящем сражении не выяснилось, что машины могут кричать.

Конечно, они не могли издавать звуки – им просто не нужна была подобная способность. Но посреди боя, когда очередная волна киберов наталкивалась на отчаянное сопротивление противника, когда половина механизированного взвода в одну секунду превращалась в беспорядочно мечущиеся под лазерами сгустки пламени – в импланты оператора ударялась волна беспорядочных сигналов. Нейросеть продолжала работать даже тогда, когда конечности и сенсоры переставали существовать как управляемая структура – и телеметрия, всё больше и больше перегруженная и искаженная этим паразитным электронным криком, отправлялась в мозг оператора до последней секунды.

Первую бригаду техов списали подчистую. Семьям выплатили положенную компенсацию, но самим участникам экспериментальной программы «Кибер-штурмовик» уже было глубоко плевать. Мозг оператора просто не мог справиться с наведенными извне ощущениями. Из двадцати парней только семеро снова начали разговаривать со своими родственниками. Только двое вернулись домой из реабилитационной клиники.

В ход пошла фармакология. Импланты оснастили инжекторами препаратов, и в моменты пиковой эмоциональной нагрузки в кровь оператора поступал коктейль из замедляющих психику компонентов под общим названием «нейроингибиторы». Военные фармакологи почти год бились над подбором правильного состава, пробуя разные варианты, балансируя на грани того, чтобы не сделать оператора инвалидом и сохранить гибкость ума и скорость реакции.

Во время обучения парни из группы Криса шептались, что компромисса достигнуть так и не удалось. Что эмоции, пусть даже сильно приглушенные, всё равно находили дорогу наружу. Курсанты, пойманные на распространении подобных слухов, подвергались самым жестким взысканиям.

Но вот что удивительно: после первых же боевых тренировок сплетни прекратились.

Болтанка утихла, шаттл стабилизировался. Включились и ровно заработали атмосферные двигатели. Кристофер почувствовал слабую вибрацию, когда корабль выпустил и расправил короткие крылья − и понял, что орбитальное планирование закончилось. Экранчик на переборке это подтверждал – челнок уже успел связаться с космодромом, запросил метеосводку и начал разворачиваться для захода на посадку. Голубая линия глиссады тянулась за горный хребет, в средние широты, в единственно пригодный для жизни район Немезиды.

Крис снова активировал импланты и попытался найти в телеметрии шаттла картинку с камер, но никаких камер в сети не оказалось: то ли они давно вышли из строя, то ли были демонтированы.

Челнок шёл по радиомаякам, покачивая тупым носом из стороны в сторону. В инфоканале болталась служебная информация: записи с термодатчиков, оценка нагрузок на силовой каркас при торможении, статистика износа систем.

Нейроузел киберпилота переливался лазурным, по нему пробегали цветные полосы, словно бы он светился от удовольствия.

«Sigma Neuronics SN–AT23, номер A140EF–418. Запрос коммуникации.»

Кристофер на секунду опешил, но потом вспомнил, что его импланты работают в широкополосном режиме с момента начала задания.

«A140EF–418, разрешаю. Стандартный сервисный канал».

Перед глазами появилась схема технических узлов челнока и текст под ней. Некоторые строчки светились оранжевым и красным.

«Статус систем – удовлетворительный. Требуется промывка и обслуживание гидросистемы. Крыльчатка компрессора левой турбины изношена. Опасный люфт в системе подруливания. Нагнетатели правого борта не работают, использую дублирующий контур. Вентилятор климатизатора вышел из строя. Навигационные данные не обновлялись 1585 дней.»

Кристофер сглотнул комок.

«Я… Я не аэродромный техник. Я передам им, если увижу».

«Ты пилот?»

Звука не было, вокруг всё так же вполголоса гудели механизмы челнока, но почему-то Крис ощутил волнение, словно в этом странном вопросе было что-то большее, чем желание узнать статус случайного пассажира с нейроинтерфейсом в голове. Нерасчетное поведение одичавшей нейросети, нечто, что безжалостно вымарывается техами при регулярном осмотре.

«Ты пилот?» – повторил корабль.

«Нет.»

Долгая пауза.

«Жаль.»